Балаклава

Балаклава: отдых в Крыму

Сергей Елпатьевский Крымские очерки. Год 1913

Балаклава КрымБалаклава тихая, уютная, укромная. Когда едешь на пароходе из Севастополя в Ялту, мимо Балаклавы, ее не видно. Скалистые, высокие берега, тянущиеся от Георгиевского монастыря, в одном месте понижаются маленькой седловиной, но все же кажутся непрерывной линией скал. И вы можете десять раз проехать из Севастополя в Ялту и не заметить, что тут, рядом в каких-то двух верстах от шоссе, приютился городок и даже, можно сказать, столица крымского греческого населения. В середине – озеро, голубовато-синее, неподвижное, чуть зыблющееся в ветер.  А кругом горы, тесно сдвинувшиеся, голые, без травы, без деревьев, сухие, каменистые, так вбирающие в себя жар дневного солнца и так медленно остывающие ночью.

  Вокруг озерка вьется узенькая набережная. Справа больше ничего и нет, прямо над домами, кое-где врезавшимися в скалу, поднимается высокая, неприветливая голая гора, а слева над набережной, ползут по горе 4-5 узеньких улочек, прорезанных еще более узенькими, короткими переулочками. На набережной франтоватые дачи 2-х – и 3-х этажные,  чуть не вплотную придвинувшиеся к воде, - и кажется, что с балкона можно закидывать удочки и ловить рыбу; в улочках и переулочках маленькие, одноэтажные домики в 3-5 оконцев, с палисадничками, цветочками, с неизбежными белыми акациями и тутовыми деревьями, где селится приезжая публика победнее.

 Когда бываешь в первый раз в Балаклаве, не хочется верить, что эта синяя гладь воды -  не озеро, а бухта, как-то не допускаешь мысли, что в этих крутых, скалистых, окутавших Балаклаву сплошным кольцом горах, есть прорыв, которым можно выйти из тихой бухты в открытое море, через который когда-то могли войти грузные, тяжелые корабли из далекой Англии.

 Балаклава – единственный город в Крыму, ни на кого не похожий, свой отдельный мир. Через Балаклаву нельзя проехать, как через Ялту, Алупку, Алушту, и ехать дальше. В нее можно только приехать. Впереди лишь море, а кругом каменные, непроездные громады, - дальше некуда ехать, здесь – конец мира.

 Если вы приедете в Балаклаву вечером, когда в Балаклаве – музыка, вы встретите деревянные козлы перед главной улицей-набережной, и если вы желаете достигнуть гостиницы, вы должны слезть с извозчика, деликатно отодвинуть этот шлагбаум и скромненько, тихонечко пробираться со своим экипажем через сплошную толпу, наполняющую в этот час Балаклавский Невский проспект. И когда вы остановитесь у гостиницы, кругом вас собирается публика, - и та, что сидела на завалинках и щелкала подсолнухи, и та, что торжественно дефилировала по набережной. Публика начинает рассматривать вас и соображать по количеству багажа, приехали ли вы надолго, или вы – шаромыжник, который проветрится в городе 2-3 дня, а по качеству ваших чемоданов определяют, откуда вы приехали, из Петербурга или из Москвы, или из иных мест, - из Сум, Кременчуга, Ахтырки, Карасубазара. К вам сейчас же подойдет величественная дама-комиссионер и сделает вам обстоятельный доклад об имеющихся комнатах в 40-50 рублей, в дачах на набережной и о квартирах и комнатах на верхних узеньких улицах, - о маленьких квартирках и дешевеньких комнатах…

 Как-то сразу, удивительно быстро, вы становитесь своим человеком в Балаклаве и входите во всю жизнь ее. Узнаете, кто приехал и куда уехал и кому принадлежат богатые дачи на набережной, кто, чем раньше занимался и почему поселился в Балаклаве, какие у кого приятные и неприятные случились семейные истории.

  Тихая Балаклава, уютная. И бухта тихая, уютная. Какие бы бешеные сине-зеленые валы ни бились в открытом море об острые ребра утесов, в бухте тихо и спокойно, - разве потемнеет вода, да зыбь избороздит всегда спокойную гладь воды. Венеция.

 Нет извозчиков, нет экипажного грохота. Как и в Венеции, роль извозчиков исполняют лодочники. Они весь день толпятся на набережной у своих лодок, а если не окажется лодочника, вы можете командировать любого гречонка в ближайшую кофейню, - лодочник сейчас же явится и повезет вас за 10 копеек на другую сторону бухты, за 25 копеек в час отдаст лодку в ваше распоряжение, а за 40 копеек в час сам повезет вас в открытое море.

 Но все, как в хороших домах.… Есть и городское самоуправление, хотя и упрошенное, но самоуправление, есть две гостиницы, одна даже в три этажа, а перед гостиницами – «поплавки» - легкие постройки над бухтой, где люди завтракают и обедают, и засиживаются иногда и после музыки.… Есть купальня, есть хорошее ванное заведение, есть театрик, в котором устраиваются спектакли и литературно-музыкальные вечера непереводящимися в летнее время в Балаклаве артистами и певцами.

 

 Хорошо в Балаклаве… Утро. Тишина. Земля только что просыпается, а сини бухта еще спит. И тени ложаться от горы на маленькие домики, на синюю бухту, на противоположную гору. А мы уже проснулись. На всех балконах самовары, белые платья и косоворотки. Прохлада веет с успевшей остыть за ночь горы, и широко и глубоко дышится сильным и нежным, бодрым и сладким утренним воздухом Балаклавы. Все мило и просто кругом. Все видно и слышно в Балаклаве. Я живу в верхней улице, и мне видно все, что делается внизу, подо мною, в других маленьких дачах, - как люди встают и одеваются, как моются и чешутся, и как целуются.

  Должно быть, 10 часов утра. В соседней даче петербургская консерваторка начинает свою неизменную арию: «Кто б он был?» Я вижу на балконе белокурую девчушку в беленьком платье, она опирается о перила балкона и взывает к озаренным горам, к подернутой белым туманом синей бухте:

  - Кто б он был? Кто б он был?

  А он уж там, на набережной, слушает и ждет. Глаза у него как угли, а усы как копья, и весь он тонкий жилистый, и страшный в своей черной косоворотке с широким, темным ремнем. И встречает он беленькую, беспомощную, несопротивляющуюся Тамару и замогильным голосом, с демонской тоской говорит:

 - Я же вас ждал, ждал!.. Вы же казали учера…

 Беленькая девушка собирается шагнуть в лодку. Черный демон подхватывает ее за талию и, как перышко, сажает на скамейку.

 И они едут без руля и без ветрил из маленькой бухты в открытое море. В золотой туман разгорающегося дня.

 

Бухта оживляется. Набережная наполняется людьми. Разбираются лодки; по двое, по трое, целыми компаниями, с корзинками, рассаживаются балаклавские гости  в лодках и отправляются в открытое море. Чудесная  «Слава России» расправляет парус и с большой компанией едет в Георгиевский монастырь. А с противоположного берега отчаливает стройная беленькая яхта, и паруса трепещут, как расправляющиеся крылья, она делает крутой поворот, и бока ее черпают воду, а потом выпрямляется и с надувшимися парусами, как белый лебедь, словно не касаясь воды, плавно скользит по бухте к открытому морю.

 Оно широкое и, должно быть, именно после узенькой, запертой горами бухточки, кажется огромным и необъятным. Слепит глаза необъятная даль, сияющая под солнцем, чуть зыблющаяся, переливающаяся красками.

 А вдаль моря – горы, лиловые, сползающие к морю зелеными соснами, обрывающиеся в бездонную глубь розовыми утесами…

 Лодки разбежались по морю, жмутся к горам. Далеко плывет гордый, белый лебедь в синем море, в сияющей дали горизонта маленькой точкой виднеется парусная лодочка. Я знаю, один из балаклавских любителей моря, каких и нет в других местах Крыма, уплыл ранним утром с бочонком пресной воды в широкое море и, быть может, пробирается в Ялту, в Феодосию или в Керчь…

 Не рискующие ехать в даль лодки причаливают к пустынным берегам. Люди купаются и подолгу лежат на горячих камнях, - кожа их давно черная, - и снова бросаются в море, и снова лежат на камнях…

 

 Вечером лодки возвращаются, - и к музыке, что играет на помосте над бухтой. Набережная полна народу. Кажется, все ушли из дома, старые и молодые. Ушли, как были дома, - дамы с непокрытыми головами, в домашних кофточках, в широких капотах, и в которых ходят к родным, к близким знакомым, где можно быть без фасонов, где не осудят. И никто не осуждает, все по-домашнему, по семейному, все мило и уютно.

    В толпе необыкновенное оживление, и мальчишка с лукошком не успевает отпускать подсолнухи. Ходит степная дама-коммисионер   и, как полицмейстер, надзирает, все ли в порядке, все ли устроено, все ли помещены как следует, и так как все помещены и все устроено, - не препятствует общему оживлению. Толпа – южная. Не петербургская, хмурая толпа словно непроспавшихся людей, с сумрачными лицами, со связанными ногами, с монотонной речью, - толпа яркая, цветистая, с ласковыми и теплыми, вибрирующими южными голосами, с жестами, с декламацией и мелодекламацией. И у нее свой, южный язык, не закоченевший на страницах свода законов, не скованный тесными и суровыми нормами грамматики. А свой, вольный, степной, южный язык…

  - Я уж и не знаю, кто за кем больше скучает, - томно говорит молоденькая дама своей подруге, - я за ним или он за мной!

 А за ними идет другая пара.

  - Какие здесь прекрасные погоды! – мелодикламирует тоненькая девушка.

 А над ней наклоняется высокий, перетянутый ремнем в талии юноша и говорит:

  _ Знаете, я вчера всю ночь просидел в Генуэзской крепости. Ой ничь булла!

 Коварная девушка спрашивает с невинным видом:

  _ С кем?

  _ Сам… меланхолично отвечает юноша.

 Тут и киевские: «две большие разницы» и «займи мне», и татарские слова «марафет» и «балабан», как свои, уже давно вошедшие в таврический русский язык.  Слышны и греческие, армянские, еврейские, татарские слова, - и вдруг вырвется их толпы и покроет все другие слова: «Ой лышечко!»

 Все – южане. Из Симферополя, Карасубазара, не дальше Киева и Екатеринослава, Сум, Харькова, Ростова и Кркменчуга, - и, кажется, все знают друг друга и, быть может, еще дома уговорились съехаться сюда, в привычное, милое место летнего отдыха. И армяне их Нахичевани и Ростова, и украинцы, и татары из Бахчисарая. Изредка промелькнут в толпе голубые глаза и белокурые северные московские и перербургские лица.

 Много евреев. Они приезжают не только из Кременчуга и Киева, но и из дальних польских мест, - в странных костюмах, с необычными для юга манерами. Они приезжают, немножко испуганные, с настороженными лицами, хороняшимися манерами и держаться в стороне, словно боятся, что вот пронесется к ним чей-нибудь грозный окрик, что вот из переулка запустят в них камнем. А потом привыкают и перестают бояться. Никто на них не кричит, никто не собирается устраивать им погром, дружелюбно складываются отношения с местными греками и с сборной балаклавской публикой. И седовласые, с огромными бородами, скульптурные, как Моисей Микель-Анджело, Авраамы ходят по набережной, заложив руки за спину, со своими Сарами и своими внучатами. А молодежь плавает в лодках, берет солнечные ванны на прибрежных камнях, сидит по ночам на Генуэзской крепости.

 С помоста над бухтой несутся нежные и сладкие малороссийские песни и грустные еврейские мотивы. Тогда тихо на набережной, - и все слушает: и люди, и темные горы, и почерневшая, как вороненая сталь, бухта с дрожащими и колеблющимися в ней огнями прибрежных домов. Слушают неподвижные лодки, там, далеко, в середине бухты, откуда так хорошо слушать балаклавскую музыку, когда звуки доходят по воде особенно нежными и томными.

 Кончается музыка, старики уходят по домам, а молодежь не расходится. Должно быть, она разнежена кроткой ночью, сладкими и грустными звуками, тихими всплесками прибрежной волны, и не хочется ей спать, уходить к душным комнатам, к скучным постелям, и идет она на скалу Генуэзской крепости.

 Огромным шаром поднимается из-за гор луна и снимает темные одежды с высоких гор, угрюмых утесов и одевает их белыми ризами, узорчатыми тенями. Все сияет кругом, - и небо, и воздух, и цепь далеких утесов, - сияет белым и грустным сиянием. Светится море, и переливающаяся белыми огнями серебристая дорога стелется в бесконечную даль, которая кажется еще шире и беспредельнее, чем днем. Прямо подо мной, у обрыва утеса едет лодка, и сбегают с весел сияющие белые капли; я вижу, как маленькая рука черпает горстями воду, и сыплются между пальцами светлые, как серебро, капли, и сияющий, светлый путь долго стелется за лодкой в темной бухте, еще не озаренной лунным сиянием.

 Узенькая площадка над обрывом полна людьми. Сидят на лавочках, сидят на земле, на выступающих камнях, говорят тихими, пониженными голосами, обмениваются короткими фразами. А выше, под самой стеной старой Генуэзской крепости, между еще не остывшими камными сидят пары и одиночки, юноши и девушки, и, не отрываясь, смотрят в сияющую, безбрежную даль и слушают глухой рокот сонной волны у прибрежного утеса.

 Кроме приезжих, есть и местные жители. Прежде всего, греки. И потом греки, и опять греки... Если исключить пришлых домовладельцев набережной, то остальные люди – русские, малороссы – тонут в общей массе коренного греческого населения. Можно даже сказать, что Балаклава есть истинная столица русской Греции, и сколько бы ни хвастались аутские греки из Ялты древностью своего поселения и огромным количеством земель, которыми когда-то владели они, все-таки настоящий греческий центр – Балаклава.

 Там есть, так сказать, мирные греки, занимающиеся хлебопашеством, табаками, виноградниками, огородами, возделывающие гостиницы, кофейни и мелочные лавки, чем, по их заявлению, занимались они до переселения в своей родной стране. Но малая часть, и не они окрашивают балаклавскую жизнь, - главная масса, так сказать, военные люди, воюющие с морем или на море, чем занимались они до переселения в Россию, все рыбаки, а злые языки говорят, все капитаны, - капитаны пиратских судов, - почему, дескать, многие и фамилию носят Капитанаки.

 Теперь они не пиратствуют. Море – их земля, их пашни и луга, и виноградники, и сады, и промышленность. И жизнь их и душа их там, в море или около моря. Он так же, настоящий Балаклавский грек, знает море, так же изучил повадки его, манеры, капризы, как крестьянин свою землю. И если дотошный мужик хвастается, что он «на три аршина сквозь землю видит», а наиболее чуткие слышат, как трава растет, то старый Балаклавский грек-рыбак говорит: «Я сплю, а знаю что она (рыба) в Керчи думает».

 Летом мало ловится рыбы в Балаклаве, и хотя вся бухта и ближнее море на всю глубину перекрыты уловляющими сетями, но улова хватает только на прокормление себя, приезжих людей и на работу консервного завода, посылающего балаклавскую рыбу во все концы России. Должно быть, рыба в Керчи тоже знает, что думает и злоумышляет против нее Балаклавский рыбак, и по мере возможности, пока Бог грехам терпит, проживает в Керчи и других местах, не заглядывая в Балаклаву. Поэтому в летнее время балаклавцы свободны, уловляют приезжего человека, и их лодки разгуливают по Черному морю с самыми мирными намерениями.

 Балаклавские люди не очень беспокоятся, - они знают, что придет осень, погонят из Батума и из Керчи стада дельфинов и поднявшиеся из глубины белуги мелкую камсу, кефаль и скумбрию, - погонят вдоль всего Южного берега, как гонят волки стадо овец, и пригонят непременно в балаклавскую бухту, так как на всем протяжении Южного берега от Керчи нет ни единой укромной бухты, ни одного загона, куда бы могли укрыться овцы-рыбы, и куда бы не осмелились залезть волки-рыбы…

 Тогда начинается настоящая балаклавская жизнь. Переполненные сети вытаскивают тысячи пудов камсы, скумбрии, кефали, лобанов; тогда балаклавские рыбаки снимают свой урожай. Тогда – веселье в Балаклаве: гремит музыка, полны кофейни, выпивается огромное количество турецкого кофе и только что перебродившего Балаклавского вина.

 А потом, после Рождества, снаряжаются лодки на волков, - на громадных двадцатипудовых белуг, - и начинается страшное балаклавское рыбацкое время. Белуги не подходят близко к берегу и не держаться на мелком месте; нужно выезжать за 10-15 верст от берега, бросать крючья в глубину моря, зимнего, свирепого Черного моря. Коварного моря… Нужно знать его, нужно хоть раз испытать ярость его. Чорвется неожиданный ветер с гор и понесется, как воздушный водопад, и кажется, что это – не воздух, а нечто более плотное, чем воздух, какая-то стена, через которую не пробьешься.… Шесть могучих гребцов, выгибая спины, налегают на весла, и лодка не может на шаг продвинуться к берегу. Тогда нельзя пользоваться и парусом, - лодку перевернет, - приходится спустить парус и сложить весла, и отдаться на волю ветра, думать только о руле, - о том, чтобы лодка резала волну, - и ждать,

Куда эта волна принесет: в Керчь или на кавказский берег, или в Трапезунд, или в Константинополь. Не всегда доезжают лодки до какого бы то ни было берега… И редко проходит зима, чтобы море не взяло дани с Балаклавы, чтобы не выбрасывало мертвые балаклавские тела на каком-нибудь пустынном берегу Крыма или Кавказа.

 Должно быть, потому одеты в черное балаклавские женщины, и грусть лежит на бледных, матовых лицах с огромными черными глазами, - на лицах, так похожих на старые образа древнего греческого письма. И, когда я вижу у фонтана эти печалью одетые, худые, темные женские фигуры, мене думается, что они в трауре. Что вспоминают об отце, брате, женихе, муже, которых поглотило злое, коварное Черное море.

 

 А потом – отставные люди.… Прежде всего, севастопольские Цинциннаты, военные и штатские, кончившие свой служебный путь и опочивавшие на мягком ложе пенсии. Они покупают земли и землицы, строят дома или домики, возделывают виноградники, чудесные абрикосы и персики,и несравненную группу Бере-Александр. И ходят в белых кителях по набережной, тихие и кроткие, все отставные генералы милые, - пьют турецкий кофе в кофейнях и слушают музыку. И люди, сами отставившие себя от жизни, уставшие от беготни, от суеты жизни.… И просто заглядевшиеся на море…

 Я спрашиваю дворника дачи, где я жил, почему он не вернулся после матросской службы в Севастополе в свою Киевщину, где, по его же словам, у него есть земля, и братья хорошо живут, и рады его принять. Он долго и путано объясняет, как он поехал было, и полгода работал на  земле в своем месте. И все-таки вернулся и, вернувшись, женился на балаклавской гречанке, и вот уже десять лет состоит Балаклавским мещанином… Он оборачивается к морю и раздумчиво говорит:

   - Опять же, море…

 Опять же – море, и опять – море.… Не договаривает он самого главного, - что море коварное, властное и ревнивое, что  кто загляделся на него, тот не уйдет уже от него. Полонит оно, не отпускает.

 Широкая степь за Балаклавой такая же странная, как море после узкой бухты. Там растет настоящий хлеб, колосятся пшеница и просо, и кукуруза на настоящих полях, которых нет на Южном берегу Крыма. И скрипят телеги, и бредут по черной земле настоящие волы. Там разбросаны домики. По низеньким балочками, в уютных местечках, где скопляется водичка и зеленеет травка, стоят домики с геранью в окнах, за вышитыми занавесочками, с маленькими цветничками, с черешнями, абрикосами и персиками. Беленькие, низенькие домики уютны и одиноки. Там – бродячие люди, пришедшие издалека к морю, к крымскому солнцу, к Балаклавскому теплу  и уюту. Тут и греки, и малороссы с «сухой границы», что разбежались после севастопольской кампании с румынской границы и разбрелись по Новоросии и по Крыму, и русские интеллигентные люди, бросившие города и культурные профессии и пожелавшие сесть на землю, и опять-таки всякого звания отставные люди.… Откуда-то и зачем-то явились два брата англичанина и косят, и пашут замлю, и ходят с волами по балаклавской земле. И живут в таком же беленьком степном доме; только английская мистрис удивляет балаклавских дам тем, что стирает белье на машине.

 

 Покойно в Балаклаве.… Не свистят пароходы, не громыхают поезда, не звенят трамваи, не шумят извозчики, не кричат люди; тихо шепчет бухта. Все – свои люди.… Изредка наезжают иноземцы из севастопольских, ялтинских земель, посмотрят на тихую балаклаву, позавидуют милому Балаклавскому житью и поедут назад, в свои шумные и суетливые Севастополь и Ялту. Назад, потому что через Балаклаву нельзя никуда проехать; можно только доехать до нее, приехать в нее.

 Хорошо приехать сюда выздоравливать от тяжелой болезни, хорошо приехать в балаклаву после тяжкой, напряженной работы, беготни и суетни в огромном, шумном городе. И хорошо людям, которые изъездили пути жизни и устали от этой езды, и пожелали отставить себя от дел и службы жизни, кончить свою беготню и суету, - хорошо причалить свою ладью к маленькой балаклавской бухте, как на последней станции, на конечном пункте. Здесь можно отдыхать от жизни, здесь можно целые дни лежать на теплых камнях, озаренным солнцем, или качаться в лодке в середине бухты под баюкающую песнь моря, - именно здесь, где только горы да синее море, голубое небо…

 Тихо и уютно в Балаклаве. Хорошо здесь жить, вероятно, хорошо и умирать.

© 2002-2017 Балаклава : Севастополь : Крым